Несколько лет назад Пермь стала ареной одного из самых смелых урбанистических экспериментов. Идея превратить промышленный центр в европейскую культурную столицу казалась многим утопией, а ее инициаторов обвиняли в отрыве от локальной реальности
Спустя более десяти лет вместе с одним из архитекторов пермской "культурной революции" — бывшим первым замглавы администрации Виктором Агеевым — разбираемся, что дал радикальный поворот к культуре городу, экономике и сознанию людей, и почему пермский кейс до сих пор вызывает дискуссии на федеральном уровне.
Когда утопия стала планом
Пермский проект показал – главным драйвером перемен становится убежденность первого лица. У "культурной революции" был конкретный вдохновляющий источник – Олег Чиркунов, бывший в то время губернатором. Он задал направление, рамку и масштаб амбиции.
Первая реакция общества на идею сделать Пермь культурной столицей Европы была почти единодушной: над этим смеялись, причем не по-доброму. Серый промышленный город, советская инерция, никакой очевидной связи с европейским культурным лидерством. Идея выглядела как вызов здравому смыслу.
Для тех, кто оказался вовлечен в процесс, на начальном этапе сработала простая вещь – лозунг перевели на понятный язык цели. Выяснилось, что речь идет не о красивой метафоре, а о конкретном статусе, который регулярно присваивается одному из европейских городов за достижения в области культуры. Так амбиция получила управленческий контур: появилась измеримая, понятная и мобилизующая задача. Цель – получить этот статус к 2016 году.
Из провинции – в точку притяжения
В ходе "культурной революции" удалось главное – сломать провинциальную инерцию. Впервые за долгое время о Перми стали говорить не только в связи с промышленностью. В город поехали люди. Появились фестивали, сильная театральная повестка, громкие имена. Приходило ощущение – здесь происходит то, чего нет в других регионах.
Получилось создать символический капитал. Курентзис, Осипова, фестивали Спивакова и Мацуева, новая репутация Пермского театра оперы и балета – сигналы преображения показывали, что провинциальная территория может быть точкой притяжения для людей мирового уровня.
Город получил совершенно новый тип репутации. Пермь начала восприниматься как место, куда едут за эмоциями и опытом.
Не только тратить, но и зарабатывать
Самый радикальный тезис звучал так: культура должна приносить доход. Сама мысль об этом вызывала недоверие, если не насмешку.
Идея о том, что культура должна стать самостоятельным ресурсом, который может собирать людей, создавать трафик, повышать статус территории и в итоге влиять на экономику – была совершенно новой.
Культура не стала для Перми новой экономикой. Промышленность осталась основой регионального лица. Но экономический эффект был достигнут опосредованно: через внутренний туризм, повышение заметности города на федеральном и даже международном уровне, через приток людей.
Город, который научился хотеть большего
За все население никто не боролся. Не было такой цели. Невозможно строить культурную стратегию, рассчитывая на включенность всех социальных групп. Ставка делалась на активный креативный класс – на тех, кто способен стать носителем новой городской энергии.
Но формировалась и более широкая лояльность. Не только через культуру, но и через общее ощущение, что город меняется, повседневная среда становится лучше, а жизнь – комфортнее.
Самое важное последствие пермской "культурной революции" – изменение общественного самоощущения. У людей появился другой запрос к городской среде, к качеству жизни.
В общественном сознании закрепилась мысль: территория может претендовать на большее, если находится в поиске своей идентичности. Идентичность может быть не только промышленной, но и смысловой. Не только производящей, но и притягательной. Не только привычной, но и воображаемой заново.
